Военный вернулся с «нуля» раньше и кровь застыла в жилах! На его дворе – группа оповещения с похоронкой и жена в черном платке…
Он увидел знакомую крышу, черешню, которую они сажали вместе и которая теперь разрослася, бросая тень на двор. Увидел старый турник возле гаража. А потом он увидел их.
Кровь мгновенно отлила от лица, а руки покрылись холодным потом.
У его ворот стояли две машины: военный джип и карета скорой помощи. Во дворе, полукругом, стояли люди в военной форме. Это были не просто побратимы, заехавшие в гости. Их позы были напряженными, официальными.
Среди них выделялся офицер в парадном кителе, который держал в руках папку с бумагами. Рядом стояли медики из скорой, держа наготове чемоданчик.
А в центре всего этого была Елена.
Она была в черном платье, которое Максим никогда раньше не видел. Ее темные волосы были собраны в хвост, и даже из машины он видел, как дрожат ее плечи. Один из военных — судя по шевронам, капеллан или офицер морально-психологического обеспечения — осторожно держал ее за локоть, будто боясь, что она упадет.
Такси остановилось в нескольких метрах от ворот. Максим не мог пошевелиться. Он забыл, как дышать. Это было неправильно. Это было ошибкой.
Это была группа оповещения.
Он знал, что это такое. Каждый военный знал. Это те, кто приходит, когда возвращаться уже некому.
Но ведь он был жив! Он сидел здесь, на заднем сиденье «Тойоты», живой, целый, дышащий. Его сердце билось так сильно, что отдавало в виски.
— Эй, друг, ты как? Все в порядке? — обеспокоенно спросил таксист, заметив, как побледнел пассажир.
Рука Максима легла на ручку двери, но он не мог заставить себя нажать на нее. Мысли метались в голове, одна страшнее другой. Неужели ошибка? Неужели им сказали, что он погиб?
У его батальона были потери. На прошлой неделе погибли двое ребят — Сергей и молодой парень по фамилии Ткачук. Но это было несколько дней назад. Процедура идентификации уже должна была пройти, родных должны были оповестить. Почему же они здесь, у его дома?
Вдруг Елена подняла голову. Она будто почувствовала чей-то взгляд. Ее глаза, красные от слез, начали сканировать улицу и остановились на такси. На мгновение их взгляды встретились сквозь стекло.
Максим увидел, как с ее лица исчезла последняя краска. Она стала белой, как мел. Ее рот открылся в немом крике, но звука не было.
Капеллан проследил за ее взглядом, а за ним обернулись и другие военные. Десять пар глаз впились в машину.
Максим наконец толкнул дверь и, пошатываясь, ступил на асфальт. Ноги были ватными. Он все еще был в своем запыленном «пикселе», с рюкзаком, который забыл снять с плеча.
Для них он, должно быть, выглядел как призрак. Как галлюцинация, рожденная горем.
Елена вырвалась из рук офицера и сделала три неуверенных шага к нему, затем остановилась, закрыв рот ладонями.
— Максим… — ее голос был едва слышным шепотом, который ветер донес до него. — Макс?
Старший офицер — полковник с суровым лицом — сделал шаг вперед. На его лице читалась смесь растерянности и шока. Он перевел взгляд с Максима на папку в своих руках, затем снова на Максима, будто сверяя реальность с документами.
— Штаб-сержант Ткаченко? — спросил полковник. Голос его был контролируемым, но в нем чувствовалась нотка неуверенности.
— Я штаб-сержант Максим Ткаченко. Личный номер… — Максим назвал цифры на автомате, хотя горло перехватило спазмом. — Да, господин полковник.
Лицо офицера изменилось: удивление сменилось облегчением, а затем — ужасом осознания ситуации. Он резко обернулся к Елене, затем к своей группе, затем снова к Максиму.
— Господин полковник, — Максим старался говорить твердо, хотя его трясло. — Что происходит? Почему вы здесь? Почему вы у моего дома?
Но даже задавая этот вопрос, он уже все понимал. Ужасное понимание накрывало его ледяной волной. Время, официальные машины, слезы Елены, папка с документами. Кто-то допустил ошибку. Катастрофическую, непростительную ошибку.
И судя по выражению лица Елены — этой смеси безумной надежды, шока и страха поверить собственным глазам — она жила с последствиями этой ошибки уже не первый час. А может, и не первый день.
Елена сделала еще один шаг, потом еще один, и вдруг сорвалась с места. Она врезалась в него с такой силой, что он едва устоял на ногах, пошатнувшись назад.
Он подхватил ее, прижимая к себе изо всех сил. Она рыдала, уткнувшись лицом в его грязный китель. Все ее тело содрогалось в конвульсиях, и он почувствовал, как горячие слезы мгновенно пропитали ткань формы.
— Они сказали, что ты погиб, — захлебывалась она словами сквозь рыдания. — Они пришли… Они сказали, что тебя больше нет. Они сказали… Господи, Макс!
