Мама «забыла» поставить тарелку для моей дочери на Рождество. Она сказала, что приборов «не хватило», потому что малышка расстроила любимого внука

В то воскресенье мы сидели в читальном зале районной библиотеки под гудение старых ламп дневного света, которые делают лица всех людей серыми. Мама надела свою «выходную» блузку, отец снова был в пальто. Они выглядели уставшими по-человечески, без театрального драматизма.

Мама начала говорить, глядя на стол:

— Мне жаль, если…

— Без «если», — перебил я, тримая голос ровным. — Скажи это ради Лили.

Она сглотнула слюну.

— Мне жаль, что я не поставила тарелку для Лили.

Отец откашлялся:

— Мы напортачили, сын.

— Спасибо, — сказал я. — Мы больше так не делаем.

Глаза мамы наполнились слезами.

— Максим… он очень чувствительный мальчик.

— Лиля тоже чувствительная, — сказал я. — Ей семь. Она наша дочь. Она не второго сорта.

Тишина растянулась. Где-то в детском уголке вскрикнул ребенок. Кто-то перелистывал страницы газеты. Звуки реальной жизни. Отец достал сложенный лист бумаги.

— Насчет кредита, — сказал он осторожно. — Мы разберемся.

— Я прислал контакты юристов и соцработников, — напомнил я. — Я могу помочь вам записаться на прием.

Мама ощетинилась:

— Мы не беспомощные.

— Отлично, — сказал я. — Тогда вам не нужны наши деньги.

Она отшатнулась, словно я перерезал страховочный трос, на котором она висела.

— Ты бываешь жестоким.

— Я просто держу границы, — ответил я. — Это выглядит как жестокость, если вы привыкли, что я удобный.

Часы на стене тикали громко, как метроном. Наконец мама выдохнула:

— Мы пойдем в твой… консультационный центр. Мы попробуем.

— Спасибо.

Мы не обнимались. Мы не устраивали сцен примирения с музыкой на фоне. Мы просто договорились о времени. Я записал это в телефон. Отец кивнул, словно соглашался на строгую диету. Мама промокнула уголки глаз бумажным платком.

Когда я вышел из библиотеки, телефон завибрировал. Это был Денис. Я почти не ответил, но все же поднял трубку. Он начал без приветствия:

— Мама плачет. Ты теперь счастлив?

— Я не счастлив, — сказал я. — Но я больше не твой банкомат.

— Ты думаешь, я не хочу помочь? Я не могу! А ты можешь. В этом разница.

— Нет, — сказал я. — Разница в том, что я помогаю. А ты — нет.

Он фыркнул в трубку:

— Мы же семья.

— Тогда веди себя как семья.

Он захлебнулся возмущением:

— Ты что, запретишь нам видеть Лилю?

— Вы сами это сделали, — сказал я и нажал «отбой».

Дома Лиля показала мне зуб, который шатался. Мы дали друг другу «пять», словно она получила повышение на работе. Мы заказали пиццу, чтобы отпраздновать. Она положила кусок себе на тарелку, а потом — потому что это же Лиля — поставила рядом блюдце и положила туда маленький кусочек корочки.

— Это для моего лиса, — сказала она.

И рассмеялась, словно рассказала лучшую шутку в мире.

Январь пришел как чистый лист бумаги. В школе объявили «Неделю творчества», и мы помогли Лиле подготовить презентацию. Она выбрала тему лис. Конечно же, она выбрала лис.

Мама написала в общий чат: «Семейный ужин в следующем месяце. Правила дома: едят все. Убирают все. Расходы на хозяевах».

А потом добала еще одно: «Мы серьезно. Не приносите еду, если сами не хотите».