Я вернулась с фронта и узнала, что родные продали мой дом! Они думали, что это просто недвижимость, но и понятия не имели, что продали на самом деле…
Такси мягко затормозило у кованых ворот. Шины тихо прошелестели по осенней листве, которая уже успела укрыть асфальт оранжевым ковром. Я еще даже не вышла из машины, а уже почувствовала: что-то не так.
Они уже ждали меня. Мой отец, Николай Петрович, и старший брат Слава стояли на крыльце. Они опирались на перила с тем странным выражением лица, которое застряло где-то между наглостью и нервным ожиданием.
На их лицах блуждали едва заметные улыбки. Такие обычно бывают у людей, которые знают неудачную шутку и с нетерпением ждут, когда она испортит тебе день.
Лямка моего баула врезалась в плечо, тяжелая от снаряжения, которое я тащила с собой через полстраны. Мои берцы все еще были покрыты мелкой серой пылью дорог Донетчины. Это особая пыль, которая въедается так глубоко, что ее не вымыть никаким мылом.
Я не успела сделать и трех шагов к дому — моему дому — как отец ошарашил меня новостью. Он не поздоровался. Не спросил, как я доехала. Не раскрыл объятия, чтобы встретить дочь, которая полгода не видела нормальной кровати.
Он просто посмотрел мне в глаза и произнес четыре слова, ударивших сильнее любой взрывной волны:
— Ты здесь больше не живешь.
Он сказал это так буднично, будто комментировал прогноз погоды на завтра. Я замерла на месте. Мой мозг, привыкший к быстрым решениям в экстремальных условиях, отказывался обрабатывать эту информацию.
— О чем ты говоришь? — спросила я. Голос прозвучал ниже и хриплее, чем я планировала. Сказывалась усталость и сотни выкуренных сигарет за время ротации.
Слава поднес ко рту банку дешевого пива, сделал громкий глоток, фыркнул в жестянку и вытер рот тыльной стороной ладони.
— Мы продали дом, сеструха. Приходи в себя скорее.
Они засмеялись. Это был сухой, жестокий звук. Они стояли на крыльце дома, за который я платила кровью и потом, и смеялись надо мной. Над дочерью и сестрой, которая только что вернулась из ада, чтобы обнаружить, что ее мирный мир стерли ластиком.
Отец лениво махнул рукой в сторону входной двери, отбрасывая серьезность ситуации. Будто это была мелкая неприятность, вроде разбитой чашки.
— Твоему брату нужна была помощь, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Семья жертвует ради семьи. Тебя здесь не было. Тебе этот дом был не нужен.
А потом он добавил фразу, которая резанула глубже всего. Фразу, показавшую, насколько мало они уважали жизнь, которую я строила годами:
— Вы, военные, все равно вечно где-то носитесь. Какая тебе разница, где ночевать между ротациями?
Я должна была бы взорваться. Прежняя я, та девушка, которая когда-то хлопала дверью из-за пустяков, наверное, так и сделала бы. Я должна была бы кричать на них так, чтобы соседи вызвали полицию. Я должна была бы упасть на колени прямо здесь, на газоне, и разрыдаться.
Но я этого не сделала. Вместо этого на моем лице медленно, очень медленно, растянулась улыбка. Это была не радостная улыбка. Это была та гримаса, от которой людям становится не по себе. Она заставила их обоих нахмуриться.
— Что здесь смешного? — резко спросил отец. Его уверенность впервые пошатнулась.
— Дом, который вы продали, на самом деле… — начала я, но остановилась. Пусть предложение повисит в воздухе.
