Богач женился на простой садовнице, чтобы утереть нос бывшей! Но в первую брачную ночь он замер от удивления…
— Всю жизнь я строил стены. Высокие, прочные стены, чтобы защититься от мира. Я думал, что сила — это контроль. Но одна женщина показала мне, что настоящая сила — в искренности. В умении заботиться о том, что живо.
Толпа затихла. Олеся почувствовала, как сердце колотится в груди.
— Я совершил много ошибок, — продолжал Максим. — Я обидел женщину, которую люблю. Я был эгоистом. Но этот сквер… Мы назовем его «Сад Олеси». Я хочу, чтобы он стал символом того, что даже на руинах можно вырастить что-то прекрасное, если вложить туда душу.
Он сошел со сцены и направился прямо к ней. Люди расступались.
— Я знаю, что не могу стереть прошлое, — сказал он, остановившись в шаге от нее. — Но я обещаю тебе: больше никаких контрактов. Только жизнь. Настоящая. Ты, я и наш ребенок.
Олеся смотрела на него сквозь слезы. Она видела не миллионера, а мужчину, который впервые снял броню.
— Ты сумасшедший, — прошептала она, улыбаясь сквозь слезы. — Ты отремонтировал целый сквер, чтобы извиниться?
— Я готов отстроить целый Киев, если это заставит тебя улыбнуться, — ответил он.
— Ну… — она сделала шаг навстречу. — Начало неплохое. Но работы у тебя еще много.
Максим обнял ее, и под аплодисменты случайных прохожих они стояли среди цветов, в обычном спальном районе Киева, чувствуя, что именно здесь и сейчас начинается их настоящая история. Без камер, без лжи и без контрактов.
Солнце ярко освещало обновленный сад поместья в Козине. То, что когда-то было лишь дорогой декорацией для статусных гостей — идеально подстриженные кусты, холодные статуи, симметрия без души, — теперь дышало жизнью.
Здесь появились удобные деревянные качели, разбросанные детские игрушки на газоне, а воздух был напоен ароматом маттиолы и петуний. Олеся полулежала в шезлонге, подставив лицо теплым весенним лучам, и нежно поглаживала свой заметно округлившийся животик.
Максим сидел рядом на траве, что для его предыдущей версии было бы немыслимым. В руках он держал толстенную книгу «Ваш ребенок от рождения до года». Выражение его лица было таким сосредоточенным, будто он изучал условия слияния транснациональных корпораций.
— Ты выглядишь более напуганным, чем перед налоговой проверкой, — пошутила Олеся, наблюдая, как он хмурит брови над разделом о коликах.
— Я хочу быть готовым, — ответил он, не отрываясь от чтения. — Я уже наделал кучу ошибок в жизни, Олеся. Я не имею права на ошибку с ним.
Олеся протянула руку и взъерошила его идеально уложенные волосы.
— Уже то, что ты так переживаешь, делает тебя замечательным отцом. Нашему сыну повезло.
Его взгляд смягчился. Максим отложил книгу и поцеловал ее руку. Он все еще учился жить без брони, учился доверять, но с Олесей это получалось естественно.
Спокойствие их жизни прервалось через несколько дней, глубокой ночью.
Олеся проснулась от резкой боли.
— Максим… — прошептала она, толкнув его в плечо. — Началось.
Максим вскочил с кровати так, будто прозвучала сирена воздушной тревоги. Несмотря на все прочитанные книги и собранные заранее сумки, паника накрыла его с головой.
— Так, спокойно! — скомандовал он сам себе, лихорадочно ища ключи от машины. — Дыши! Ты дышишь?
— Я дышу! — крикнула Олеся, хватаясь за живот во время очередной схватки. — А вот ты, кажется, нет! Заводи машину!
Дорога до частного роддома «Лелека» в Пуще-Водице казалась Максиму самой долгой в его жизни. Он сжимал руль до белизны в пальцах, стараясь не нарушать правила, хотя хотелось лететь.
— Все будет хорошо, слышишь? — повторял он, бросая на нее обеспокоенные взгляды. — Я с тобой.
В родильном зале время растянулось и застыло. Видеть, как Олеся страдает, как она борется, даря жизнь их ребенку, было для Максима самым тяжелым испытанием. Он держал ее за руку, вытирал пот со лба и шептал слова поддержки, чувствуя себя бессильным и в то же время необходимым.
А потом мир взорвался криком. Громким, требовательным криком новой жизни.
Врач положил младенца на грудь Олесе, а затем, обтерев, передал Максиму.
— Поздравляем, папаша. У вас сын.
Максим держал этот маленький, теплый сверток и не мог дышать. Он посмотрел на сына — крошечные пальчики, нахмуренный лобик, так похожий на его собственный, — и почувствовал, как последние осколки его цинизма рассыпаются в прах.
— Марк… — прошептал он, касаясь щечки малыша. — Привет, Марк. Я твой папа.
Он поднял глаза на Олесю. Уставшую, бледную, но счастливую.
— Спасибо, — сказал он одними губами. — Спасибо за все.
