«Смотри похороны в Zoom»! Начальница не отпустила меня попрощаться с отцом. Ночью я проучил их раз и навсегда…
Меня всё еще трясло, когда я подошел к стеклянным дверям кабинета Ольги Викторовны. Звонок из больницы раздался в семь утра, разрезав тишину моей квартиры, словно ножом. Отца больше не было. Сердечная недостаточность. Никаких предупреждений, никаких прощальных слов. Просто… конец.
Я переступил порог её кабинета, уже зная, что сейчас придется просить о том, чего она ужасно не любит давать — о человечности. Ольга сидела за своим огромным дубовым столом, как всегда, и тарабанила по клавиатуре с такой яростью, будто этот макбук задолжал ей крупную сумму денег. Она даже не подняла головы, когда я вошел. За окном серело киевское небо, а внизу, на проспекте Победы, уже собиралась утренняя пробка.
— Привет, — сказал я, откашливаясь, потому что голос предательски сел. — Мне нужно несколько дней за свой счет. Отец умер сегодня утром. Похороны будут в Косове, это Франковщина, так что мне нужно четыре дня. Дорога туда и обратно занимает кучу времени.
Она не смотрела на меня, продолжая печатать. Только её брови едва заметно дернулись.
— Можешь взять два, — сказала она ровным, безэмоциональным тоном.
Я заморгал, не веря своим ушам.
— Ольга, это Карпаты. Только поезд в одну сторону идет целую ночь, плюс еще автобусом добираться. Я физически не успею за два дня.
Она наконец подняла глаза. В них не было ни сочувствия, ни понимания — только холодный расчет менеджера, у которого горят дедлайны.
— Ты можешь присутствовать виртуально. Сейчас это нормальная практика.
Я уставился на нее, не уверенный, что правильно услышал. В ушах зашумело.
— Это мой отец. Он воспитывал меня один с десяти лет. Я не буду прощаться с ним через Zoom, глядя в экран телефона. Ты серьезно?
Ольга Викторовна откинулась на спинку своего дорогого ортопедического кресла и вздохнула так, будто именно я создавал ей самую большую проблему в жизни.
— Тогда тебе придется выбирать, Андрей. У нас сейчас миграция серверов для «Норланда». Это критический этап. Ты же знаешь, что вся команда должна быть здесь, в офисе. Мы не можем позволить себе отсутствие ключевого разработчика.
Эти слова ударили больнее, чем я ожидал. Я отдал этой компании три года жизни. Я построил с нуля каждый процесс, на котором сейчас держалась их инфраструктура. Я работал ночами, приходил больным с температурой, прикрывал ошибки Виталика и других «эффективных менеджеров», которые не могли отличить сервер от тостера.
— Ты сейчас серьезно? — мой голос стал твердым, хотя внутри всё кипело. — Я ни разу не брал больничный. Ни разу не просил отгул. Я тянул этот проект на себе.
Она просто пожала плечами, поправляя идеально уложенную прическу.
— Это бизнес, Андрей. Мы все чем-то жертвуем.
Я опустил взгляд на свои руки. Они дрожали. Не от горя, нет. От ярости. Чистой, холодной ярости.
— Хорошо, — сказал я тихо. — Два дня.
Она сразу вернулась к монитору, будто меня уже не существовало в комнате.
— Заявление оставь у эйчаров, — бросила она вслед.
Я вышел из её кабинета, не сказав больше ни слова. В голове гудело, а в груди давило так, будто туда залили бетон. Я прошел половину длинного коридора в направлении своего стола, минуя те самые серые перегородки опенспейса, где просидел более тысячи дней. Коллеги пили кофе, смеялись, обсуждали планы на выходные. Кто-то жаловался на доставку еды.
И именно в этот момент во мне что-то треснуло. Не громко, не драматично. Просто — финально.
Я не хотел оглядываться, но оглянулся. Посмотрел на этот офис так, будто видел его впервые: искусственные улыбки, полумертвые глаза людей, уткнувшиеся в мониторы, плакаты о «командном духе» и «мы — одна семья», которые уже начали отклеиваться от стен. Я продолжал идти, но не к своему столу. Я пошел прямо к лифтам. На выход.
