Я думала, мы едем на праздник к бабушке, пока мой муж не запер двери авто и не прошептал: «Здесь что-то очень не так…»

Дорога перед нами стелилась бесконечной темной лентой. Андрей вел машину как человек, у которого есть четкая миссия: сосредоточенно, уверенно, каждые несколько секунд проверяя зеркала заднего вида. Я же не могла оторвать взгляда от экрана его телефона.

— Я ничего не ответила, — тихо сказала я, показывая ему сообщение, которое только что пришло с неизвестного номера: «Почему вы уехали?». Никакого имени, никаких объяснений. Просто три холодных слова.

— И не вздумай, — отрезал Андрей. — Кто бы это ни был, они хотят выбить тебя из колеи. Заставить сомневаться в том, что мы поступили правильно.

— Это работает, — пробормотала я, обнимая себя руками за плечи. — Андрей, а что если мы ошиблись? Что если мы просто всё перекрутили в голове из-за старой неприязни к Алине?

Андрей не отрывал глаз от дороги.

— Тогда пусть полиция нам это скажет. Лучше выглядеть параноиками, чем позволить им уничтожить твою бабушку.

Я замолчала. Мне так хотелось верить, что всё это — лишь ужасное недоразумение. Что таблетки были обычными витаминами, а мужчины в костюмах — просто странными друзьями отца.

Но потом я начала листать фотографии, которые он сделал. Снимки были зернистыми, сделанными в спешке, но вполне разборчивыми. Первые — те самые провода под верандой, приклеенные скотчем к стенам, спрятанные за декоративными панелями. Следующие — баночка без этикетки в глубине кухонного ящика с белым налетом от растолченных таблеток.

Но последние кадры заставили мой желудок сжаться в тугой узел. Это были документы. Формы, которые лежали в папке того «гостя». Четкое фото заявления о признании лица недееспособным и назначении опекуна. И подпись… Надежда Петровна. Но это был не её почерк. Это была кривая пародия на её подпись, сделанная чьей-то чужой, неуверенной рукой.

— Они хотели оформить над ней полную власть, — сказал Андрей, заметив мою реакцию. — Получить доступ ко всем её активам, счетам и, главное, к этому дому. Земля здесь стоит миллионы.

— И мы просто сидели там и ели торт, — прошептала я, чувствуя, как глаза наполняются слезами гнева.

Андрей резко повернул налево, съезжая с главной трассы к небольшой круглосуточной заправке. Он остановился в самом углу, где нас не было видно с дороги.

— Мы не просто ели торт. Мы собирали доказательства. Теперь — время действовать.

Он достал свой телефон и набрал номер, по которому я не звонила никогда в жизни. 102.

Линия была зайнята лише кілька секунд, а потім почувся спокійний голос диспетчера:

— Национальная полиция. Какая у вас ситуация?

Андрей говорил четко и профессионально. Он сообщил о подозрении в незаконном удержании человека, мошенничестве с недвижимостью и вероятном отравлении пожилого лица. Он назвал адрес, имена отца и Алины. Когда он закончил, полицейская попросила нас не возвращаться в дом самостоятельно и дождаться патруля на заправке.

Мы ждали минут двадцать. Эти двадцать минут показались мне вечностью. Я смотрела на руль и вспоминала, как бабушка когда-то учила меня печь пирожки, как она говорила, что «семья — это единственное, что имеет значение». Оказалось, для моего отца семья была лишь инструментом для обогащения.

Когда к заправке подъехали две патрульные машины с включенными проблесковыми маячками, я почувствовала странное облегчение. Андрей вышел к полицейским, показал им фотографии на телефоне и кратко объяснил всё, что видел. Один из правоохранителей, старший лейтенант, внимательно изучил снимки документов.

— Это серьезно, — сказал он. — Мы сейчас же едем туда. Вы с нами?

Андрей взглянул на меня. Я твердо кивнула.

— Мы с вами.

Мы вернулись в поместье в сопровождении полиции. Теперь дом, который еще час назад сиял праздничными огнями, выглядел мрачным и зловещим. Музыка затихла. Гости уже разъехались. Осталось лишь несколько машин, среди которых я узнала авто того самого «нотариуса».

Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Мы вышли из машины вслед за полицейскими. Один из патрульных начал настойчиво стучать в дверь, а другой встал у окна террасы.

Через несколько секунд дверь открылась. На пороге стояла Алина. Она всё еще была в своем дорогом вечернем платье, но макияж немного поплыл, а в глазах не было и следа былой уверенности.

— Полиция? — она заставила себя улыбнуться, но голос предательски дрожал. — Наверное, кто-то из соседей пожаловался на музыку? Мы уже всё выключили…

— Нам поступил вызов о совершении преступления по этому адресу, — сухо ответил лейтенант. — Где владелица дома, Надежда Петровна?

Алина на мгновение заколебалась, её глаза метнулись ко мне и Андрею, стоявшим за спинами полицейских. Она мгновенно изменилась в лице. Улыбка исчезла, уступив место холодной ярости.

— Вы… вы всё-таки это сделали? — процедила она сквозь зубы.

— Где бабушка, Алина? — громко спросила я, выходя вперед.

Мы зашли внутрь. В гостиной было темно, только одна лампа горела в углу. Бабушка всё еще сидела в своем кресле. Она выглядела совсем маленькой и беззащитной. Она спала, но это был не спокойный сон — её дыхание было слишком ровным, слишком тяжелым.

Поліцейський підійшов до неї і обережно торкнувся плеча.

— Госпожа Надежда? Вы меня слышите?

Она медленно, с огромным усилием открыла глаза. Её взгляд блуждал по комнате, пока не остановился на мне.

— Мариночка… — едва слышно прошептала она. — Почему здесь так много людей?

В этот момент в комнату забежал отец.

— Что здесь происходит? Какого черта здесь полиция? — воскликнул он, пытаясь изобразить возмущение. — Марина, ты совсем сошла с ума? Мы празднуем юбилей!

Андрей выступил вперед, держа телефон с открытым фото фальшивого документа.

— Празднуете? Или подписываете бумаги, пока она под транквилизаторами? Посмотрите на эту подпись, Валерий Иванович. И объясните полиции, зачем вы прятали нейролептики в ящике с вилками.

Лицо отца стало пепельно-серым. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он взглянул на Алину, та отвернулась, нервно ломая пальцы.

— Лейтенант, — сказал второй патрульный, вышедший из коридора. — Я нашел в ванной пустую упаковку от препарата, который не выписывали пациентке. И в кабинете на столе лежат договоры на передачу имущества.

Старший лейтенант повернулся к отцу и Алине.

— Прошу вас пройти в служебный автомобиль для дачи показаний. Вы задержаны до выяснения обстоятельств.

Алина вдруг начала кричать:

— Мы просто хотели, чтобы она была под присмотром! Она старая! Она не справляется! Это для её же блага!

Но её никто не слушал. Полицейские спокойно, но твердо вывели их из дома.

Я подбежала к бабушке и упала на колени у её кресла.

— Бабушка, всё хорошо. Мы здесь. Мы тебя заберем.

Она наконец сфокусувала погляд на мені, і в її очах проблиснула іскра справжньої, чистої свідомості.

— Я знала… — прошептала она, сжимая мою руку своими слабыми пальцами. — Я знала, что ты вернешься за мной.

Андрей положил руку мне на плечо. Парамедики, которых вызвала полиция, уже заходили в дверь.

— Мы вытащили её, Марин, — тихо сказал он. — Теперь она в безопасности.

Этой ночью я впервые за много лет почувствовала не только облегчение, но и настоящую силу. Мы не просто убежали от проблемы. Мы разрушили стену лжи, которую годами строили мои самые близкие люди.