Купил любовнице бриллиантовый браслет, а для жены «раскошелился» лишь на старую шкатулку у гадалки в парке… Но когда открыл подарок дома, просто ОНЕМЕЛ!

За ужином настроение у Ольги было приподнятым, даже вечное ворчание свекрови не могло испортить этот вечер. Тамара Игоревна, как обычно, жаловалась на «беспорядок» в доме, хотя к ним трижды в неделю приходила домработница.

— Анна снова оставила разводы на зеркале в прихожей, — бубнила она, перебирая вилкой салат. — Никто не умеет работать на совесть. Только я в этом доме обо всем забочусь.

Оля попыталась перевести тему, предложив помощь с консервацией на выходных, но получила лишь холодное: «Не путайся под ногами».

Виктор, быстро проглотив стейк, привычно извинился и ушел на застекленную террасу с телефоном. «Работа, дорогая, турки задерживают груз», — бросил он на ходу. Но Оля видела, как его пальцы быстро набирают сообщение в мессенджере, а на лице играет едва заметная улыбка.

Оля убрала со стола, загрузила посудомойку и поспешила к себе на второй этаж. Ей не терпелось снова взять в руки подарок.

В спальне она включила торшер, создав уютный полусвет. Шкатулка манила ее. Оля провела пальцами по темному дереву, чувствуя тепло материала. Ей всегда казалось, что такие вещи имеют память. Кто держал ее сто лет назад? Какая-нибудь гимназистка с Подола? Или жена сахарозаводчика?

Она осторожно подняла крышку. Внутри было пусто, только бархатная обивка, немного выцветшая от времени. Но вдруг она заметила, что подкладка на дне лежит неровно. Оля подцепила край ногтем — и оттуда выпал сложенный вчетверо листок бумаги в клеточку.

Сердце екнуло. Неужели письмо из прошлого?

Она развернула записку. Почерк был современным, четким, написанным обычной шариковой ручкой. Текст состоял всего из одного предложения:

«Ваш муж — лжец, он вам изменяет».

Оля перечитала это трижды. Буквы расплывались перед глазами. Кровь мгновенно отлила от лица, а в висках начало стучать.

Кто это написал? Как это сюда попало? А что, если это правда?

В глубине души она давно чувствовала, что Виктор отдаляется. Его «командировки» становились чаще, пароль на телефоне изменился, а в постели он просто отворачивался к стене, ссылаясь на усталость. Она гнала от себя эти мысли, оправдывала его стрессом, кризисом среднего возраста… Но теперь этот листок кричал о том, что она боялась признать.

— Нет, это какая-то глупость, — прошептала она. — Может, это старая записка?

Но бумага была свежей, не пожелтевшей.

Она решительно вышла на террасу. Виктор стоял спиной к ней, тихо воркуя в трубку: «Да, зайчонок, я тоже…». Услышав шаги жены, он мгновенно изменил тон:

— Ну все, Сергей, до связи. Завтра наберешь.

Он обернулся, пряча телефон в карман халата.

— Ты что-то хотела?

— Витя, — голос Оли дрожал, — где именно ты купил эту шкатулку?

Он удивленно поднял бровь.

— Я же говорил, в антикварном на Рейтарской. Там новый салон открылся. А что такое? Не понравилась?

— А внутрь ты заглядывал?

Виктор напрягся.

— Нет. Зачем? Продавец заверил, что механизм исправен. Оля, что за допрос?

Оля молча протянула ему записку. Виктор взял бумажку, пробежал глазами по тексту и его лицо налилось краской — то ли от гнева, то ли от стыда.

— Это что за бред?! — взорвался он, скомкав записку. — Ты серьезно думаешь, что это про меня?

— Я не знаю, что думать… Ты только что с кем-то говорил так ласково…

— Это был поставщик! — гаркнул он. — А эта бумажка… Да это же ясно как день! Продавец, наверное, хотел подшутить. Или конкуренты подбросили какую-то гадость в товар. Ты хоть понимаешь, как нелепо ты выглядишь? Я покупаю ей подарок, стараюсь, а она тычет мне в нос какими-то записками от сумасшедших!

Он перешел в наступление, используя свою любимую тактику — обвинить ее в неадекватности.

— Виктор, но ведь…

— Никаких «но»! — перебил он. — Я работаю как проклятый ради этой семьи, а ты устраиваешь сцены ревности на ровном месте из-за клочка бумаги! Мне это надоело, Оля. Иди спать и не порти мне вечер.

Оля растерялась. Его гнев был таким убедительным. Она действительно почувствовала себя виноватой. Может, и правда накрутила себя? Вздохнув, она тихо извинилась и ушла в спальню. Но в ту ночь сон так и не пришел.

Утро ее 36-летия выдалось солнечным, но холодным. Оля проснулась с тяжелой головой. Она подошла к зеркалу. Кожа тусклая, под глазами тени. Где та девочка, которая когда-то была королевой курса в медуниверситете? За которой бегали парни из политеха? Она выбрала Виктора за надежность, за «каменную стену».

— Оля! — раздался голос мужа из коридора. — Где мой синий галстук?

Она вышла, надеясь на праздничный завтрак или хотя бы букет цветов.

— Витя, ты уже уходишь? — растерянно спросила она. — Я думала, мы позавтракаем вместе. Сегодня же мой день рождения…

Виктор, завязывая галстук перед зеркалом, даже не обернулся.

— Извини, на таможне завал. Надо ехать срочно, иначе потеряем контракт.

Он подошел, быстро чмокнул ее в щеку — сухо, как старую знакомую.

— С днем рождения. Вечером, может, посидим. Но не обещаю, буду поздно.

И ушел. Хлопнула входная дверь. Оля осталась стоять посреди большой, холодной прихожей.

Пустота.

Вдруг накатила обида. Она вспомнила своего свекра, Ивана Степановича. Вот кто был душой этой семьи. Он всегда помнил все даты, дарил ей цветы просто так. «Береги ее, сын, — говорил он Виктору. — Женщина — это берегиня». Как жаль, что он ушел так рано. После его смерти дом будто потерял душу, а Виктор стал жестче, циничнее.

Чтобы не расплакаться, Оля решила действовать. «Сама себе устрою праздник», — подумала она. Она испечет свой фирменный «Наполеон». Домашний, настоящий, с заварным кремом, как учила бабушка.

Она спустилась на кухню, достала муку, масло, яйца. Процесс готовки всегда успокаивал ее. Но не прошло и десяти минут, как на порог зашла Тамара Игоревна.

Она окинула кухню генеральским взглядом.

— Что здесь происходит? — ее брови сошлись на переносице.

— Пеку торт, — попыталась улыбнуться Оля. — У меня же день рождения. Вечером попьем чаю…

— Какой торт?! — возмутилась свекровь. — Я сегодня жду мастера по ремонту холодильника, здесь должна быть идеальная чистота! А ты развела муку по всему столу!

— Тамара Игоревна, я все уберу через час.

— Нет! — отрезала та. — Убирай немедленно. И вообще, я не собираюсь есть это калорийное тесто. Если тебе нечего делать — пойди листья во дворе погрібай. Пользу больше будет.

Это стало последней каплей. Оля медленно положила венчик для взбивания. Внутри что-то оборвалось.

— Знаете что… — тихо сказала она. — Пеките сами. Или не пеките. Мне все равно.

Она вытерла руки, поднялась к себе, быстро переоделась в джинсы и свитер, схватила сумку и выбежала из дома. Ей нужен был воздух.

Оля села в маршрутку и поехала в центр Киева. Она бесцельно бродила по улицам. Ноги сами привели ее на Рейтарскую. Она прошла улицу дважды. Там были кофейни, шоурумы одежды, старая галерея, но никакого нового антикварного салона не было и в помине.

— Солгал, — прошептала она. — Даже в этом солгал.

Уставшая и разбитая, она зашла в парк Шевченко. Села на скамейку под старым каштаном, глядя на красный корпус университета. Людей было мало, осенний ветер гнал желтые листья по аллеям.

— Вы, наверное, меня ищете? — раздался знакомый голос.

Оля вздрогнула. На соседней скамейке сидела та самая женщина — Нина Андреевна. Перед ней не было товара, она просто кормила голубей.

— Это я написала вам записку, — спокойно сказала она, не глядя на Олю. — И спрятала ее под подкладку.

Оля застыла.

— Это вы? — выдохнула она. — Но… почему?

— Ваш муж купил у меня эту шкатулку вчера, здесь, в парке. Торговался за каждую гривну. Дал пятьдесят гривен, словно милостыню бросил. А перед этим я видела, как он выходил из бутика с фирменным пакетом.

Оля слушала, боясь вздохнуть.

— У него есть другая, — продолжала Нина Андреевна, и каждое слово падало тяжелым камнем. — Молодая, светлые волосы, любит яркие вещи. Для нее он денег не жалеет. А для жены купил у старой бабки хлам, чтобы соблюсти приличия.

— Как вы это знаете? Вы следили за ним?

Женщина грустно улыбнулась.

— Я вижу людей насквозь, деточка. Работала в библиотеке Вернадского сорок лет. Столько судеб перечитала в глазах читателей, что никакие карты не нужны.

Оля почувствовала, как по щекам текут слезы. Правда была горькой, но такой очевидной.

— Почему вы мне сказали?

— Потому что не люблю лжи. И вижу, что ты добрая душа. Тебе надо знать правду, чтобы не тратить жизнь на того, кто тебя не достоин.

Они разговорились. Нина Андреевна оказалась не просто «гадалкой». Ее история была типичной для многих киевских интеллигентов, которых жизнь выбросила на обочину. Муж умер давно. Дочь с зятем погибли в аварии на проспекте Победы три года назад — пьяный мажор вылетел на встречную. Остался внук, Данилка.

— Ему шесть лет, — голос женщины задрожал. — Умный мальчик, рисует красиво. Но беда не приходит одна. У него тяжелый порок сердца. Наши врачи разводят руками, говорят — только операция в Германии. Или нужен очень редкий препарат, чтобы поддерживать состояние до операции. А он стоит… — она махнула рукой. — Вся моя пенсия — это одна ампула. А нужен курс.

Оля вытерла слезы. Собственные проблемы вдруг показались мелкими по сравнению с горем этой женщины.

— Я работаю провизором, — сказала Оля, вдруг почувствовав решимость. — У меня есть доступ к базе лекарств. Напишите название препарата. Я попробую что-то сделать. Может, через поставщиков удастся достать со скидкой.

Нина Андреевна посмотрела на нее с надеждой.

— Деточка, ты серьезно? Это очень дорогое лекарство.

— Я попробую, — твердо сказала Оля. — Это самое малое, что я могу сделать за вашу правду. И за этот день рождения. Потому что вы единственная, кто сегодня поговорил со мной по-человечески.