Врачи уже готовили снотворное для «бешеного» пса, но одна фраза незнакомки заставила его замереть

Призрак замер. Его задние лапы один раз мелко вздрогнули, а затем успокоились. Когти на передних лапах тихо цокнули по кафелю — он расслабил мышцы. А затем, словно сработала мышечная память, он подался вперед. Медленно, низко опустив корпус. Не прижимаясь к земле от страха, не угрожая. Он сокращал дистанцию сантиметр за сантиметром, пока его раненая лапа не выскользнула вперед, протянутая в сторону Елены.

Это не была покорность. Это была капитуляция доверия. Молчаливое предложение: Я позволю тебе касаться меня, но только тебе.

Позади них в комнате воцарилась мертвая тишина. Кто-то громко выдохнул. Медсестра пробормотала: «Что, черт возьми, сейчас произошло?»

Елена снова прошептала что-то — вторую часть кодовой последовательности. Призрак полностью опустил голову — не на пол, а ей на колено. Кровь всё еще пульсировала из раны, но дыхание замедлилось. Дрожь прекратилась. Его тело обмякло, словно у солдата, который наконец вернулся на базу после трехсуточного рейда.

А затем произошло невозможное: он подтянул свое тяжелое тело и вложил голову ей в руки. Не ища тепла, не прося защиты — он искал своих. Елена положила ладонь ему на шею, как раз там, где под шерстью скрывался шрам от ошейника, и Призрак издал долгий, тихий звук. Этот звук сломался посередине, словно воспоминание, вырвавшееся из глубин, куда нельзя добраться без боли.

Никто не шевельнулся. Никто не произнес ни слова. Елена подняла глаза лишь раз, и в наступившей тишине каждый человек в комнате — от бойцов ВСП до скептичного хирурга — понял: они стали свидетелями чего-то, что не прописано ни в одном медицинском протоколе.

Елена не спрашивала разрешения. Она не ждала приказов и не оглядывалась на замерший от удивления персонал. Она просто посмотрела на рану Призрака — по-настоящему оценила ее — и мгновенно переключилась в тот режим, который пыталась похоронить в себе с того дня, как покинула службу.

— Бинт, — сказала она спокойно.

Никто не пошевелился.

— Марлевые салфетки, — повторила она, не отводя взгляда от пса. — Отсос. Физраствор. Никакого снотворного. Никакого наркоза. Я промою и затампонирую под местным.

Андрей Сергеевич моргнул, словно проснулся, и махнул рукой, чтобы ей подали инструменты. Елена закатала рукава еще выше, когда подкатили столик. Ее предплечья уже были испачканы кровью Призрака, но руки двигались с абсолютной точностью. Она промыла рану раз, вымывая грязь и мелкий мусор, затем еще раз — медленнее, следя за тем, как меняется кровотечение.

— Входное отверстие здесь, но глубокого проникновения нет, — пробормотала она. — Осколок. Похоже на вольфрамовый элемент. Небольшой калибр. Ему повезло.

Призрак не вздрогнул. Он не зарычал. Он лежал неподвижно, прижавшись боком к ее ноге, позволяя ее пальцам работать у краев разорванной мышцы, так, словно он помнил, для чего были созданы эти руки.

— Мне нужен свет. Кто-нибудь, подержите лампу вот здесь. — Она указала пальцем. Медсестра молча подошла и направила луч светодиода.

— Здесь прижмите. Легко, но постоянно, не пережмите артерию. — Подошел еще один ассистент. Один за другим персонал клиники подтягивался ближе. Тихо, сосредоточенно. Их прежнее высокомерие исчезло, уступив место чему-то, что очень напоминало уважение.

— Пес реагирует на нее, — прошептал кто-то.

— Нет, он слушается ее, — поправил кто-то другой.

Пока Елена тампонировала рану и останавливала кровотечение, она продолжала говорить. Не врачам, а Призраку. Ее тон был низким и ритмичным. Не сюсюканье, не успокаивание — это была каденция. Ритм. Специальный полевой «язык» для контроля боли. Она использовала этот же тон с ранеными спецназовцами раньше, когда морфин заканчивался, а до «вертушки» эвакуации оставался еще час. Когда твой голос должен был убедить тело потерпеть еще немного, сделать еще один вдох.

— Давление в норме. Сонная стабильна. Сделайте общий анализ крови, проверьте свертываемость. Мне нужен монитор на эту лапу.

Медсестра передала датчики. Елена закрепила их без паузы. И всё это время Призрак даже не дернулся. Его глаза были прикованы к ее лицу.

Хирург наконец подошел ближе, голос его смягчился:

— Он не должен быть настолько стабильным. Это невозможно.

— Он и не стабилен, — ответила Елена. — Он просто держит себя в руках ради меня. — Она подняла глаза на хирурга, на ассистентов, на полковника, который до сих пор стоял у стены, ошеломленный. — Он делает это, потому что я попросила.

Монитор пикнул раз, потом другой. Ровно. Дыхание Призрака выровнялось. Его слизистые, которые едва можно было разглядеть, начали менять цвет с бледно-серого на более розовый. Худшее было позади. Клиника, впервые за этот вечер, перестала напоминать бойню. И единственной причиной этого была женщина, которую они еще полчаса назад списали как «девочку-волонтерку».

Когда дыхание Призрака стало совсем спокойным — не расслабленным, никогда полностью расслабленным, но ровным — Елена начала накладывать компрессионную повязку на бедро. Ее движения были экономными и отточенными. Никакой дрожи. Но в ее глазах было что-то натянутое, что-то тяжелое, что теперь заметили все, кто наконец начал смотреть внимательно.

Андрей Сергеевич откашлялся.

— Где вы выучили этот код, Коваль?

Она не ответила сразу. Молодой фельдшер, который всё еще держал лампу, перевел взгляд с нее на врача.

— Это был не просто код. Это фразеология подразделения «Тени», так?

Плечи Елены на миг окаменели. Несколько секунд единственным звуком было гудение лампы и далекий грохот генератора на улице.

«Тени». О них не говорили вслух. Ни гражданские, ни даже военные, которые не пересекались с ними на заданиях. Это название существовало только в виде слухов, обрывков разговоров и заблюренных лиц на видеоотчетах. Это был тот тип подразделения, чьи миссии были закрыты таким количеством грифов «Секретно», что даже их собаки имели позывные, более надежные, чем паспорта некоторых людей.

Ухо Призрака дернулось. Он не сводил с нее глаз.

— Я не просто выучила его, — сказала Елена наконец. Голос ее был тихим, ровным. — Я написала часть этого протокола.

Тишина.

— Я не была просто полевым медиком. Перед тем, как уволиться, я работала с подразделением, откуда родом Призрак. Я не тренировала его лично, но я помогала разрабатывать протоколы перехвата контроля для проводников. Я писала алгоритмы действий в стрессовых ситуациях.

Хирург моргнул глазами.

— То есть он… знает вас?

Она покачала головой, глаза ее заблестели от слез, которые она сдерживала.

— Нет. Он знает мой голос. Он помнит эхо людей, которые его тренировали. Его настоящий проводник… — ее голос впервые за вечер дрогнул. — Его проводник был моим лучшим другом. Моим побратимом.

Комната замерла. Призрак ткнулся носом в ее руку — нежно, целенаправленно. Елена тяжело сглотнула. Она не двигалась, не говорила, но ее свободная рука поднялась и легла ему на голову.

— Я ушла после нашего последнего совместного задания. Я не хотела больше возвращаться к службе после… после того, что произошло. Я думала, если буду молчать достаточно долго, прошлое останется в прошлом.

Полковник подал голос впервые после смены ситуации. Его тон теперь был совсем другим.

— Какое задание?

Елена не ответила. Но ответил Призрак. Он медленно пододвинулся еще ближе, прижимаясь к ее берцу так, словно это была единственная стабильная вещь во вселенной, разваливавшейся на куски.

К тому времени, когда приехал начальник госпиталя, стекло смотровой было облеплено людьми. Бойцы ВСП, медики, санитары, даже несколько раненых бойцов, которые вышли в коридор покурить и услышали о «бешеном псе» — все они смотрели сквозь узкое окно. Смотрели молча, как Призрак, некогда неприкасаемый монстр, дремал, положив голову на колени Елене. Забинтованный, подключенный к мониторам, живой.